«дом казенный с дорогою дальней…»

Проблема изобразительных искусств…

Нет, не проблема существования их, этому существованию ничто не угрожает: потребность эта прошита в самом существе человека, но проблема выбора той или иной парадигмы трансформации изобразительного искусства, крайне важна для актуальных художественных практик и их взаимодействия с обществом.

 

К сожалению, для людей, считающих себя «делателями» и «теоретиков направляющего толка», выбор этой парадигмы определяется не ими, но существующими, на настоящий момент элитами. И это, отнюдь, не особенность нашего времени. Большинство, например, возрожденческих трактатов о искусстве, как правило, начинались с советов избравшему стезю служения изящному, как и где найти наиболее богатую, и наиболее тонко ценящую труд художника, знать. Знать – элита тогдашних времен.

Без преувеличения, можно сказать, что на элитах, и, именно, на них лежит наибольшая заслуга и ответственность в выборе этой парадигмы.

 

Что мы наблюдаем сегодня в изобразительном искусстве? (Оговоримся: отечественное не имеет, во многих аспектах, ничего концептуально спицифичного. Оно не имеет никаких особенных, отличных алгоритмов развития, но ситуация в русском искусстве волнует нас, по-определению, сильнее).

 

Англичане, вполне самобытно, что делает им честь, хоть, последнее время, и не без помощи граждан «Содружества», идут ко дну;

 

французы, спазмотически стараясь оставаться французами (что, иногда им удается, а чаще – нет), в общем, следуют туда же;

 

немцы слишком перестали быть немцами, чтобы всерьез говорить о современном немецком искусстве, как о чем-то целом…

 

Мы должны оговориться: возможно, то, что мы упомянули как «дно», является просто некоей точкой поворота. Впрочем, эта оговорка предусматривает позитивистский подход, на который, возможно, мы выйдем.

 

Есть еще очень своеобразная, но, малознакомая, Латинская Америка и, собственно, Америка – Соединенные штаты Америки.

 

Об изобразительном искусстве США говорить сложно, ибо оно, как правило, вторично, как любая культура общества, позиционированного как «плавильный котел». Туда съезжается множество людей из множества стран, там много денег, но кто эти, приехавшие, покинут ли они пределы  США, останутся ли, все это затрудняет разговор о, собственно, изобразительном искусстве США. И есть Россия.

 

Россия никогда не была «плавильным котлом». Нациям, и при монархическом управлении, и после, придавалось большое значение, часто, значение, наносящее вред России. Имело свое значение и свое развитие, и русское  изобразительное искусство. Итак, что в России? В принципе, картина представляется нам, как пестрая и деструктурированная до возможного предела. Мы не можем сказать, что картина эта порадует нас. Вешаться мы не станем, но попробуем разобраться «откуда есть пошла» это наша нерадость.

 

Для рассмотрения вопроса придется, сначала, переместиться лет на тридцать, сорок назад.

Тогда, вопреки расхожим сегодня, и бездумно повторяемым агитштампам, все обстояло не так печально.

Профессиональным художником с социальным статусом профессионального хyдожника (со множеством вытекающих, согласимся, преференциями, но кто из нас пожелает иметь дело с непрофессиональным врачом, например) признавали даже не выпускника творческого ВУЗа, но лишь члена профессионального (творческого, в тогдашней терминологии) Союза художников.

 

Нам могут сказать и говорят, что система Творческих Союзов, в целом, была системой тотального контроля и манипулирования «творцами». Не понимаем, чем система того «контроля и манипулирования» отличается от «этой», и чем они обе иновационны по отношению к системе «поисков Князя», описанному еще Чинини?

По сути? Не отличаются ничем (хотя, на примере более близких нам, исторически, систем можно проследить и различия).

Фактор «заказчика» («Князя»), наверное, всегда присутствовал в изобразительном искусстве, или, во всяком случае, присутствует столь продолжительно, что говорить о его особом влиянии в ту или иную эпоху не приходится. Особенно, в период т.н. Новой и Новейшей истории.  С точки зрения «творца» (не как конкретного человека с конкретной фамилией, но  как автора), нет никакой разницы, что ставит ему условия игры: некая совокупность идеологических установок, или совокупность установок экономических (которые, чем дальше, тем виднее, увы, редко обходятся без идеологических «ушей»). Это с точки зрения «творца».

А с точки зрения зрителя (потребителя) изобразительного искусства?

 

Здесь разница есть, и существенная. Причем, существенной она стала в новейшую эпоху – период профанации традиционных религиозных ценностей и, как следствие, небрежного отношения к своим общественно-нравственным обязательствам со стороны участников креативного сообщества. Потребитель начал активно недополучать. Т.е. процесс, вроде, идет, мастера культуры работают, арт-рынок шелестит купюрами, а выставочные залу полупусты (если это не Левитан, не Дима Белан, решивший взять кисть в руки или не разрекламированное пограничное поношение традиционных ценностей). Потребителю, в очередной раз, объяснили, что это не его неэлитарного ума дело – свобода самовыражения и, что, если он нифига не понимает, то может валить отсюда. Тем более, что денег у него нет, а жить «с оборота» кураторам лениво.

 

Первый и последний самонизложенный Президент СССР любил повторять : «Все мы пассажиры одного космического корабля под названием Земля…»… Это так. Но мы – очень разные пассажиры.

 

Если мы, о русском изобразительном искусстве, то, хотим мы этого или не хотим, нравится это нам, или не нравится, мы не сможем не согласиться с тем, что в основе существующей парадигмы русской жизни (а искусство не является в жизни чем-то обособленным) лежат ценности Христианства, но, конкретнее – ценности Православия. Это совершенно неважно в каком состоянии они находятся сейчас, важно, что они есть фундамент. С ним (этим фундаментом) в разные периоды пытались спорить, с ним боролись, даже, казалось, что успешно, но вся эта борьба и даже «победа» требовали (вызывали), для своего существования, оппонента, сиречь Православие.

Различия подходов к человеческой сущности западного и восточного (Православия) Христианства не есть предмет данной заметки, хотя, объективна разность последствий этого различия, в том числе, в области интересующего нас предмета.

 Процитируем Иоанна Златоуста и вернемся к изобразительному искусству:

«Бог дал нам тело из земли для того, чтобы мы и его возвели на небо, а не для того, чтобы через него и душу низвели в землю…» (цит. по: Архим. Киприан(Керс). Антропология Св. Григория Паламы. М., 1999, стр. 175.)

 

Как мы писали выше, искусство не составляет обособленного в жизни, и данное нам «тело» — земная жизнь, уже включает в себя искусство органической частью. Варианты его применения, в принципе, очертил Иоанн Златоуст. Отсюда рискнем дать определение искусству по одному из признаков:

Искусство (изобразительное,  в том числе) возвышает (возводит).

 

Инверсия этого определения даст следующее: то, что не возвышает, то, что низвергает человека, искусством являться не может, и не является.

 

Нам возразят:

— Слишком категорично. и кто это решает, что возвышает, а, что низводит?

Мы может ответить кратко: если не пытаться лгать самому себе и не повторять заемных мнений из желания показаться угодным (актуальным), то каждый человек, почти независимо, от уровня знаний и воспитания понимает это. И ни в каких специальных «решениях» не нуждается.

 

Это был бы исчерпывающий ответ, если бы не содержал в себе соблазна для «слабовидящих» выкрикнуть слово «рынок» и снисходительно улыбнуться, мол: «Он-то (рынок), и есть единственный судия! Попались, автор?»

 

Это заставит нас дать несколько более развернутый ответ, потратить еще некоторое количество букв, порассуждать (аргументировано) о свободах и несвободах рынка, вернуться к творческим Союзам, Православию и сформулировать, с каким вариантом рынка мы имеем дело и, как он появился, такой красивый.

 

В качестве промежуточной (в стиле культового кинофильма) «информации к размышлению», предложим рассмотреть возможность и последствия экспонирования (допущение!) в Metropolitan Museum живописного полотна, исполненного в манере любого, из угодных вашему сердцу фигуративных реализмов, под сюжетным названием, скажем: «Избиение белыми копами чернокожего в Бронксе».

Оговоримся сразу, что, по нашему мнению, это невозможно. Но, если подумать, то станет понятно, почему, именно, это невозможно. Это невозможно потому, что «против» будут почти все:

1. чернокожие Бронкса (как бы им не хотелось привлечь внимание к своему «бедственному положению», но на картинке будет изображен момент «поражения», к тому же, воспринимаемый противоположной стороной, как «миг торжества», а, значит, этого нельзя допустить;

2. белые копы (возможно, им и хотелось бы, иногда, «дать леща» зарвавшемуся чернокожему жителю Бронкса, но нельзя допустить прославления тайных желаний и дескредитации образа копа;

3. Отцы нации (и это самое главное!), которые прекрасно (пусть и, с нашей точки зрения, бездуховно) понимают, что после достижения некоторых количественных соотношений, применение принципа «разделяй и властвуй» может иметь сокрушительные последствия;

 

Возможно (если бы речь в предложенном нами примере не шла о Metropolitan Museum), против коммерчески выгодного скандала не возражал бы владелец галереи (предварительно вывезя из нее все ценное), но Отцы нации нашли бы слова, чтобы быстро объяснить предпринимателю, что критерий максимальной рыночной отдачи не тождественен критериям рациональности и конечного выигрыша (допустим, и мы согласны с этим, что на коротком периоде, рентабельно таким образом строить инвестиционные проекты, чтобы сфера индустрии общественного значения: коммуникационные проекты, например, сокращалась в пользу сферы производства и реализации предметов индивидуального спроса. Но это будет подготовкой «убийства» нации и государства, выбравших эту модель).

 

Все перечисленное «невозможное» возможно у нас, и широко практикуется.

 

Почему практикуется?

На это у нас нет ответа. Вместо переминания с ноги на ногу, мы попытаемся показать почему невозможное стало возможным. К нашему огромному сожалению, говоря об изобразительном искусстве (казалось бы!!!) неизбежно утыкаешься в политграмоту… В непримиримый конфликт двух рациональностей: кратковременной экономической рациональности и долговременной – социальной. А противно от этого…

 

Но, «Если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?» констатирует, наконец, тот факт, что, несмотря на наличие некоей «экономической» компоненты в существовании изобразительного искусства, оно есть явление скорее социальное, чем экономическое, и арт-бизнес, есть обычный бизнес, безусловно, должный обладать всеми правами любого другого бизнеса, но, в сфере действия парадигмы культуры, суть явление второго порядка, не имеющее права влиять на эволюцию явлений порядком выше.

И это признают почти во всех странах (уточним: все реже), узоры с которых нам так хочется писать.

 

Признают, но для себя. А экспортной моделью, в свое время, выбрали отрицание этого факта.

 

Посмотрим же историю вопроса, не погружаясь, особенно, в «глубь веков». Тем не менее, это потребует некоторого терпения.

Вернемся к творческим Союзам. Авторы вступали в творческие Союзы, но не «рисовали Лениных» и не рекрутировались в ряды КПСС. Все разговоры об этом – ложь. Дело обстояло самым житейским образом: заказы «на Ленина» были и были «за деньги», но получить их могла (и получала) лишь небольшая часть художников (именно, потому, что «за деньги»). Большая часть членов Союза уходила в свои проблемы, получая при этом дифицитные тогда (по неизвестной причине) краски, холсты и др. материалы через систему Худфондовских магазинчиков, путевки в «дома Творчества» и полное право писать, что душе угодно, при условии, что работы, содержащие нападки на существующий порядок не будут экспонированы (при настаивании на их экспонировании, следовали санкции).

Санкции, в том или ином виде, следуют при подобной настойчивости во всем мире. (Отдельно расположился вопрос о «сворачивании» внутрисоюзной дискуссии, но об этом нужно говорить, все-таки, в заметках на другую тему)

 

Плюсы этой системы очевидны: в следствии довольно тщательного отбора при приеме в Союзы, общество избавлялось от заведомо непрофессиональных творцов в качестве профессиональных (избегало замещения и подмен);

Мы не случайно употребили форму «союзы», т.к., для части авторов, по тем или иным соображениям, не могущим (не желающих) претендовать на место в СХ, существовали варианты (например, разного рода объединения при профсоюзе работников искусств (культуры) – РАБИСС, кто помнит историю. С незначительными различиями по правам в сравнении с «Большим» Союзом.

Авторы получали возможность, подкрепленную солидной базой экспозиционных площадок (которых, согласны, никогда не бывает слишком много) регулярного экспонирования своих работ. Проводились очень достойные выставки.

Небогатое население, как правило, не могло позволить себе покупку оригинальных произведений искусства и авторов «страховали» через систему комбинатов Художественного фонда заказами и работой «в штате».

 

В целом, получалось не очень богато, но в сравнении со средним уровнем, неплохо и, если честно, авторы не встречали реально бедствующих членов Союза (при социально-адекватном типе личности творца), как не встречали и «насильно продавших душу». Писали много и для себя, что позволяло существовать и самим художникам и художественной среде.

 

Эта система поддерживалась системой учебных заведений, но, как мы писали выше, диплом ВУЗа не был тождественен членскому билету.

 

И, самое главное, общество получало «Трактор в ночном» на стену правления колхоза «Красный пень», написанный рукой профессионала, а не случайного человека.

 

Могут сказать:

— Вы описали рай. Так не бывает.

Это не был рай. Как почти всякая система в российском обществе (ментальные особенности не пропьешь), и эта система давала всякого рода сбои, злоупотребления и т.д. Но в ней была логика, в ней была реальность и, в целом, в ней заметна поддержка «творца».

Сегодня, практически, ничего этого нет.

 

Описанное выше, согласимся, выглядит несколько архаично, но и было это довольно давно. Сегодня, если бы государственные люди честно несли свой крест, можно и нужно было создать что-то посовременее. Мы никого не обвиняем и, меньше всего, хотим ввести в заблуждение рассказами о «розовом» пошлом. Нас интересует настоящее (тут мы вряд ли сумеем что-то предпринять) и будущее. Мы пытаемся нащупать рациональную (социально-рациональную) модель развития для русского искусства. Посмотрим, как «умирала» эта система, кто ей помог умереть, и кто выиграл на этом.

 

Прежде всего, признаем, что миф мирового модерна, с его постулированным стремлением к техническому прогрессу, как средству избавления от тягот вынужденного труда и придания всему происходящему творческого начала – умер.

 

За констатацией этой кончины последовало воскрешение древних мифов (вот, никогда не следует торопиться с объявлением чего-либо исчезнувшим навсегда!) расовой, географической, политической, да и, просто так себе, сегрегаций. Появились вновь (легитимизированы) «изгои» и «господа».

 

Изгои сели в свой изгойский трамвай и стремительно покатились под гору. Небо закрыло зарей глобализации. А это, совсем не синоним отвлеченной универсализации, на радость всем живущим. Отнюдь.  

Глобализация имеет свои жесткие «направляющие». Глобализуется (становится глобальным) не письменность народов долины Нила, а английская письменность, не российский масскульт (привет всем звездам и звездочкам местного шоубиза!), а масскульт американский.

На развалинах бывших «второго» и «третьего» мира возникает «четвертый мир» — мир тех, кто изначально не может выиграть, т.к. играть ему предстоит по правилам, придумываемым и изменяемым в «первом» мире»

 

Т.е. траектория глобализации понятна, что позволяет говорить о перспективах. В этот «четвертый» мир смещается и Россия со своим, интересующим нас, изобразительным искусством. Хочется в «четвертый» мир? Тогда, «они уже идут к Вам!»

 

Тут очень важен выделенный, в свое время, Панариным принцип разделения экономической и духовной власти:

 

«современный опыт американизации мира свидетельствует …. о том, что олигархия прямо претендует на теократические функции, вынося безапелляционные суждения в области морали, культуры и веры. При этом авторитарный олигархический дискурс, кусающийся высших измерений человеческого бытия, обретает характер беззастенчивой «игры на понижение», развенчания и осквернения святынь.

С одной стороны, эта тенденция выступает как стихийная, связанная с процессами безудержной коммерциализации культуры. «Экономический человек» (термин. Панарин), ориентированный на прибыль, утвержлается в правах, явно, за счет высших измерений бытия, которые цивилизация всегда тщательно оберегала от профанации.

С другой стороны, вооруженный до зубов либерализм, отстаивающий прерогативы экономической власти, ставит на подозрение всю некоммерческую культуру, как несущую родовой грех традиционализма, фундаментализма и авторитаризма» (цитируется по: Панарин А. Народ без элиты. Изд. «Алгоритм», М., 2006. Стр.16)

 

Следствием этого явился погром в культуре, который требует от нас обструкции  любых признанных ценностей и образцов «забракованных» рынком. Не задаваясь перспективами борьбы с этим натиском, уже сегодня можно констатировать стагнацию таких понятий высокой общественной культуры, как университет, национальная библиотека, национальная академия.

 

В принципе, культурное усилие повержено спонтанностью. Мы стали свидетелями торжества устной речи над письменной и изобразительного языка заборов и самодеятельных кружков над тысячелетней, изошренной изобразительной традицией. Можно гордиться: похоже, это случилось впервые, т.е. является единственной действительной новацией парадигмы Постмодерна.

 

Европейской культурой, некогда, был создан  проект под названием «Просвещение». Условием существования этого проекта следует признать объявление его целей самоценными и неподвластными вульгарным ценностям рынка. Тип человека Просвящения (на первый взгляд, излишне романтичный) противостоит новому «экономическому человеку» Панарина и, по результатам, доказывает свою большую культурную продуктивность.

Если мы не хотим кататься на «изгойском трамвае», Проект «Просвещение» необходимо спасать, так, как только в его рамкам можно обеспечить человечеству необходимый минимум фундаментальных идей, в отличии от бессознательного воспроизводства.

 

Но это слишком общие положения. Попробуем сформулировать, с чем мы столкнулись в России. Последовательно и по пунктам, для наглядности.

1. С последствием послевоенной борьбы Соединенных штатов Америки за доминирование во всех областях. Экономическое, после разрушительной войны в Европе им было обеспечено, но интеллектуалами были разработаны множество планов (сегодня не секретных) по доминированию во всех возможных областях в поддержку и обеспечение этого экономического доминирования (Между прочим, разработка этого проекта, будучи успешно воплощена, посредством «импорта инфицированных мозгов» из той же Европы, ударила по культуре США, не дав ей возможности выйти из «подросткового возраста». «Интеллектуальные игры» ударили по всем).

2. С последствием протестантской (помните, мы говорили о ценностях Восточной Церкви) модели мира,  которая лежала в основе общественной психологии американских интеллектуалов (я и Бог, я и Рынок) и распространение второго варианта схемы на область культуры, что потребовало уничижения набора традиционных, надличностных ценностей Европы и России.

3. С покупкой (невольной или добровольной) ряда европейских умов, оформивших все вышесказанное в философию Постмодерна.

4. Как следствие, с подчинением ценностей первого порядка (надличностных, культурных, традиционных) ценностям второго порядка – рынку.

5. Тиражирование бездумных адептов Посмодернизма через исключение надличностных ценностей из набора компонентов для формирования личности. Здесь снова можно вспомнить Лютера и его «Разум – первая потаскуха дьявола». Неплохо? Ничего не напоминает?

6. Постулированной Постмодерном подменой (замещением) понятий: полностью зависимый от скармливаемой ему информации индивид объявляется носителем самостоятельных либеральных мнений и ценностей, профанированных ранее  (См., например: Василенко В. Российский либерализм — профанация капитализма Факты и комментарии, мифы и реалии. «Промышленные ведомости», №№9,10, 2004)

7. Дальнейшая профанация, на базе вышеперечисленного основополагающих культурных доминант, о которых мы упоминали выше (национальные университеты, национальные библиотеки, национальные академии). Показателен будет пример наполнения и, как следствие, статуса Российской Академии художеств).

8. И, наконец, как результат всех этих мер, изменение вектора деятельности национальных культурных элит на противоположный (старый, традиционный: выражение национальной идентичности, формирование национальной идеи, создание позитивного образа своей страны в межкультурных коммуникациях).

Все вышесказанное не является чем-то уникальным, специфически российским, просто, наша страна, в силу наличия, до некоторых пор, «идеологической пропасти» была, в известной мере, выключена из этого общемирового процесса. Теперь мы дышим им полной грудью. И нужно что-то делать, чтобы не «задохнуться».

 

К сожалению, исторический опыт подсказывает, что изменение устойчивых трендов возможно лишь в случае предельно сильного (катастрофического) воздействия на них. Думается, этого не избежать, Но, имея в виду катастрофический сценарий, необходимо, каждому, кто хочет отдалить катастрофу или (а кто его знает?!) и, вовсе, развернуть процессы, предпринять все от него зависящее, для приостановления победного шествия перечисленных выше <em>«пунктов»</em>. Хотя бы, добавить к ним всем частицу «НЕ» в собственных практиках.

 

Увы, слабы надежды на национальную культурную элиту. А мы так надеялись на эту элиту в начале наших заметок. Мы и сейчас признаем значение ее социально-культурной функции, вот только исполнять эту функцию ЭТА элита не собирается. Это печально, но и у этой «элиты» есть свое слабое место – повышенная чувствительность к рыночным манкам (финансированию). Поскольку, в конечном счете, все виды финансирования осуществляются нами, мы обязаны прекратить экономическое стимулирование постмодернистских проектов, откуда бы оно не исходило.

Необходима, если угодно, «общенациональная культурная забастовка», в ходе которой адептам постмодерна придется пойти на уступки и обеспечить равные возможности, по-настоящему, равные рыночные возможности всем участникам процесса, а не только социально близким и подлежащим.

Однако, в целом, роль элит в сложившихся обществах, заявленная в начале данных заметок, не подвергается сомнению. И, если, приходится констатировать колаброционизм «культурной элиты» (хотя, сегодня границы этого термина настолько искусственно сужены, что, кроме нескольких десятков т.н. «медийных лиц» туда никто и не попадает. И это – неплохо), то при внесении оздоравливающего (не профанированного) элемента конкурентности в жизнь современной российской культурной среды, по нашему убеждению, надежда на восстановление значения нашей культурной доминанты существует.

 

Точка невозврата не пройдена и, как никогда много, зависит от семьи, школы и… элиты политической, того самого «возрожденческого» Князя, который понимает и ценит творца… Впрочем, сегодня, «князя», все чаше заменяют терминалогически расплывчатым понятием «политическая воля»… Это – ничего. Мудрый народ говорит: «хоть горшком назови…», главное – результат. К сожалению, эта последняя надежда пока спит.

Закончить, все-таки, хотелось бы чем-то позитивным, может быть этими словами того же, покойного Александра Сергеевича Панарина (доктора философских наук, профессора, заведующего кафедрой политологии философского факультета МГУ, директор Центра социальнофилософских исследований Института философии РАН (1940-2003):

 

«Именно здесь мы видим отправной пункт новейшей революции сознания… Та десоциализация и денационализация чувственности, которыми и знаменовался разрыв вестернизированного индивида с собственной культурной традицией и выход его из системы национального консенсуса, теперь обнаруживают свою тупиковость. Вслед за этим открывается новый горизонт, связанный с новой социализацией этой чувственности. Вместо абстрактной телесности, откликающейся только на самые примитивные импульсы, ритмы и раздражители, идущие от всемирной «индустрии удовольствия», мы вновь обретаем тело как органы духа, обретаем чувственность, устремленную вверх, а не вниз, к примитивным вариантам животной инстинктивности…

Только в контексте предельно ущербного, мазохистского сознания можно ожидать иной реакции … — реакции полного самопринижения и самоотрицания. Со стороны более или менее здоровых натур следует ожидать принципиально иной реакции. Самокритика уместна перед лицом такого партнера, который и сам способен к самокритике и не готов злоупотреблять нашей. Но перед лицом партнера, изначально заявившего свои права на избранность и исключительность, самокритика превращается в рабское поддакивание сильному и наглому, в мазохистское извращение.

Ввиду этого нам следует ожидать новых преображений массовой чувственности. Это будет чувственность, заново открывшаяся родному пейзажу, родной культуре, родному языку…

…Но для того чтобы это новое томление духа и чувственности в самом деле реализовалось и обрело творчески-конструктивную форму, требуется активная контр-элита, умеющая меха новой чувственности наполнять достойным культурным содержанием. Задачи этой контр-элиты грандиозные; они состоят в том, чтобы реинтерпретировать программу западного модерна, на глазах деградирующую, чреватую превращением в контрмодерн и новую планетарную селекцию» («Bместо гражданских свобод – Свободная чувственность» по: Панарин А. Народ без элиты. Изд. «Алгоритм», М., 2006. Стр.108. 109)

 

От себя добавим, что, разумеется, все эти надежды на «пробуждение», хоть сколько-нибудь, актуальны, если процессы, достигшие нашей страны в конце пятидесятых годов ХХ века, носят на ее территории лишь инспирированный, эпидемиологический характер, не имеющий ничего общего с продуманным суицидом, если «сон» не притворен, и если проект «Россия», в настоящий момент, по-прежнему, есть исторический, а не постмодернистский проект.

 
 
 
 
 
 

Powered by WordPress | BestInCellPhones.com offers free cell phones and best wireless deals at iCellPhoneDeals.com. Read more on PalmPreBlog.com and iFreeCellPhones.com.