Что происходит? Да, просто…

Если, кто-то подумал, что это, о чем-то актуальном, вроде «арабской весны» или ивантеевского маньяка, так он ошибся. Мы не имеем понятия, что поисходит в жизни ивантеевских маньяков. Не занимаемся мы и политикой. Нас интересует изобразительное искусство. Это о нем и его трансформации на исторически обозримом участке. В связи с чем, нам, чтобы с чего-то начать, придется немного заглянуть в прошлое.
Мы не станем заглядывать слишком глубоко, очень глубоко, и не станем спорить с людьми, утверждающими, что средневековая организация живописцев и прочих в ремесленные, по сути, цехи — есть истина, вновь расскрытая реформаторами –реставраторами.
Обратим, лишь ненадолго, взоры наиболее яростных расскрывателей в сторону ионийской философской школы, которая среди прочих, дала нам такого философа, как Гераклит Эфесский, сторонника идеи непрерывного изменения. Гераклит часто повторял (лень искать греческий оригинал, но так, тоже красиво): «In the same river you can not step twice«, а, может быть, совсем наоборот: «в одну річку не можна увійти двічі»

 

 

слева:  так выглядел мудрец Гераклит по версии Hendrick ter Brugghen (1588-1629). справа: это, возможно, Стикс. Гераклит, кстати, мог иметь ввиду эту речку…

 

К чему это мы? А, вот к чему: говорить о средневековой организaции искусства сегодня просто смешно. С той поры оно (искусство, и не только оно) прошло долгий путь и познало разные формы существования и взаимодействия с миром. Все самое интересное и страшное случилось в XIX веке. (В том веке случилось гораздо больше крайне важного и определяющего, чем, обычно, принято считать).
 
К интересующему нас вопросу. В XIX век, как принято говорить, «все просвещенное человечество» вступило в перьях на военных шляпах аристократов, а вышло из него в гигиенических подтяжках и клетчатых штанах мистера Твистера.
В камере, окно которой было зарешетчано этими штанами, скончался долго болевший разночинческой чахоткой Романтизм.
Задолго до смерти последнего, в обществе, питающемся все лучше и постепенно выравнивавшем (чисто внешне, конечно. Не будем обольщаться) свои внутренние отношения (говоря сегодняшним языком, демократизирующемся и, где-то, глобализующемся) происходили интересные сдвиги…
Дело в том, что художник (слуга изящного) романтизма, как это не покажется странным, очень зависим от толпы. Она нужна ему, как опора, как точка отсчета, как трамплин для его романтического полета. И он летит.
 
Толпа, в свою очередь, смотрит на него снизу и признает за ним эти «летные» качества.
Художник понимая неотрицаемую окружающими свою исключительность, «летит» все выше, «светит» все ярче, получая снизу все больше аплодисментов. В ответ, художник, в рамках той модели, развивает в себе чувство некоторого презрения к толпе (но не к себе подобным, парителям). Даже у Пушкина (в общем, как и всякий гений, бывшего исключением), найдется достаточно сторок типа: «Среди детей ничтожных мира…
 
Часто это проявлялось в ставшей обычной, практике «художественного скандала» — эпатажа зрителя. Это работало. Это работало у Андрея Рублева. Работало у Тернера. Такими скандалами пользовались и эмпрессионисты, и передвижники, несмотря на, казалось бы, такую разность во внешних проявлениях и декларируемых целях. Более того, этот эпатаж нес в себе позитивное начало. Часто, он трансформировал искусство и зрителя.

 

 

слева: Аустерлиц. 1805.     справа: Фабрика. Скучная «Подкладка» штанов мистера Твистера. 1887

 

слева: Взгляд настоящего поэта всегда над толпой.  справа: История одного парителя, кто знает, посмеется (BRUEGEL, Pieter the Elder)

 

Увы, у всякого лекарства, есть порог «привыкания». Наступает стадия депонирования с последующим вредным воздействием.
Презрение художника к толпе, считавшееся очень важным для продуктивного творчества (исключения встречались, но, опять-таки. среди гениев и не могут рассматриваться как значимый фактор — эти люди жили и творили вне законов, общих для всех) достигло этого уровня, породив, вместе с клетчатыми штанами и “капиталистической демократизацией” новый тип потребителя искусства.
На смену черни пришел сам мистер Твистер. Это случилось в последней четверти XIX века.
Этот новый сытый обыватель уже “прикурился”, если позволительно так сказать, к редким артистическим скандалам. Он уже не мог проявлять интерес к искусству без повышенных доз эпатажа.
И ему их дали.

 
Ему дали, для начала, столоверчение и кокаин и, следом, желтую кофту, плевки и “пощечины общественному вкусу”. Новый обыватель был в восторге, уворачивался от плевков и сбил ладоши, апплодируя искусству, которого он, как ему объяснили, не понимал и не мог понимать.
Постепенно, по мере привыкания, потребность понимать превратилась в атавизм, который засохнув, отпал.
Давно уже “продвинутые пользователи” искусства не заводят разговоров на тему понятности и непонятности. Просто едят, что дают.
Сегодня, эпатаж (попытки применить который, со стороны недалеких представителей искусств, продолжаются) утратил и свою, некогда, позитивную роль в развитии искусств, и эффективность, просто, безнадежно устарев.

 
Справедливости ради, отметим, что время всеобщего понимания того факта, что, очень часто проявление эпатажа есть явление прилюдного саморазоблачения, самопризнания автора в своей слабости, как автора (перейдем к более актуальным терминам), в авторской профессиональной слабости, неуверенности и объективной недостаточности, еще не пришло.
Но оно рядом. То, что Большой Змей не слышит его приближения, прикладывая ухо к железнодорожному рельсу, ничего не значит – просто, рельс пока не проложили…
 

До сих пор мы говорили о художниках . О изобразительных и других искусствах. Но, издавна, внутри человечества, водился еще один “микроб священодействия” – Homo philologus, человек ученый.
Пока дело не дошло до промышленных революций его не обожествляли. Уважали, даже платили деньги, но к столу не приглашали. Когда же потребовалось все больше и больше “практических” (выгода) результатов, то случился спор (в разных странах немного в разные годы) у нас ставший известный под названием спорафизиков и лириков, который лирики, повсеместно, проиграли.
 
Появилась точка зрения, что наиболее светлые умы идут не в искусство, но в науку. Известный даже нам, математик Гильберт, в разгар очередного раунда этого спора, сказал о каком-то своем ученике, что тот стал поэтом (художником слова) т.к. для математика у него было слишком слаборазвитое воображение…
Какая пощечина романтизму от, быстро освоивших корридоры Башни из слоновой кости, натуралистов!

 
Проиграв, “лирики” оказались в сложной позиции. В ней мы и наблюдаем их в настоящее время.
К сожалению, многие художники слишком лично восприняли проигрыш и пустились во все тяжкие. Этому немало способствовала и практика распределения материальных благ (главнейшей и единственной действительной ценности сегодня) мистерами твистерами второй половины XX –начала XXI века.
Художники, чувствуя неэффективность эпатажа и продолжая его применять за неимением иного, решили, одновременно, сломать стену между собой и обывателем (наследие эпохи романтизма) и постмодернизироваться, «слившись» с толпой. Под «толпой» мастера кисти, резца, смычка и кинокамеры решили понимать не толпу, вообще, но обладателей клечатых штанов от Brioni.

 
На первый взгляд, в этом есть известный резон, особенно, если мы вспомним упомянутый выше процесс превращения черни в обывателя.
Однако истинного решения на этом пути не найти. И вот тут нам придется поспорить с Гераклитом Эфесским, оставившим нам завет, посвященный вхождению в реку… Мы же не диалектики. Как и они, мы можем позволить два мнения, но оба они будут правильными, и оба – нашими мнениями.
 
Безусловно, тождественности с прошлым не достичь, но не об этом мы грустим и не к этому призываем. Речь идет о банальном для любого садовода деле: прививке на сорное, неотесанное и бесполезное дело искусства (в нашем случае) постмодерна, черенков проверенных, плодоносящих видов, течений и методов. Их немало, В том числе, в эпохе модернизма (как наиболее близкой современному зрителю), если под термином «модернизм» понимать то явление, которое он, на самом деле характеризует.
По счастью, Гераклит, позволил нам спорить с собой его же словаими, снабдив нас выражением Все течет (греч. panta rhei), и не указав, куда, именно. Просто, помянув переменчивость.

 
Лирикам придется вернуться.
Формы будут иными, неведомыми (не станем тут фантазировать), но вернутьтся придется. И снова возвести стену между собой и мистером Твистером. А мистер Твистер, по трезвому размышлению, поможет им в этом строительстве.
Это, и только это. спасет обоих.
Твистер получит продукт, пусть, по-прежнему, непонятный, но гуманный, а, значит, врачующий, а художник получит возможность этот продукт создавать. Презрение останется скрытым от обывателя, по-старинному, вылезая иногда в виде действенного эпатажа.

 

 

Разные трактовки NU. слева: известный россиянский художник в процессе сотворения. справа: Валентин Серов. Портрет Иды Рубинштейн. 1910 (фрагмент)

 

Отказ от этой схемы, предпринятый, кстати, самими художниками, привел лишь к появлению бессмысленных декорированных поверхностей на всякий карман и бесчисленных принцев Датских разной степени обнаженности и саксофонированности. И больше ни к чему.
Нет такой эстетической истины, которую знает человек, не так давно, ползавший голым в собачьем ошейнике и кусавший за ноги прохожих, но не знал, к примеру, Валентин Серов. Обратных примеров будет предостаточно.
 
И носители клетчатых штанов, должны задуматься (и они задумаются, т.к. этот долг – долг себе самим), что они оплачивают: сложный продукт взаимодействия с миром, плод презрения и любви, мастерства и утонченности приема, или просто голую задницу собакочеловека?

 
К сожалению. XX породил еще одну проблему: он, как бы, повыбил людей способных провести грань между цветным пятном и цветным пятном – картиной мира. Но, они вернутся. Они уже, потихоньку, начинают возвращаться. Станем уповать на неизбежность этого процесса. Он называется позитивным термином «РЕАКЦИЯ».

Powered by WordPress | BestInCellPhones.com offers free cell phones and best wireless deals at iCellPhoneDeals.com. Read more on PalmPreBlog.com and iFreeCellPhones.com.